О театре с Петровичем (интервью)

Накануне своего бенефиса Владимир Петрович поделился интересными воспоминаниями, рассказал о своём видении театра, посетовал на тяжёлую судьбу главрежа. Будучи, без преувеличения знаковой фигурой могилёвской культурной жизни, Владимир оказался ценным источником информации. И это, помимо прочего... Ведь наш собеседник не стесняется в оценках, не выбирает слова, и, как выразились «тусовщики» ЦЖР (Центр Живого Рока — ред.), «режет правду» о себе, о коллегах по цеху, о театре и о его репертуаре.

— Владимир Алексеевич, 50 лет — это дата! Наверно есть, что вспомнить. Поделитесь... самыми яркими впечатлениями, незабываемыми моментами, которые повлияли и на вашу жизнь, и на ваше творчество.

— Конечно! Воспоминаний хватает! И, в первую очередь, в памяти всплывают встречи с людьми. В театр я пришёл совсем молодым. Это был 1980 год. Одна из совершенно неожиданных встреч случилась с человеком, о котором мы сейчас и ставим спектакль «Вовка-морковка».
Волей судеб этим человеком оказался племянник Аросьевой (актрисы театра Сатиры). Он был неуживчивым, чертовски талантливым, а круг его общения — Высоцкий, Окуджава, Ахмадулина... Можно перечислять и перечислять, но не в этом дело. Не могу сказать, что я его увидел, и во мне, что-то перевернулось. Было ясно одно: к нам в город приехала личность. Он и открыл мне суть профессии.
Этого человека жизнь побила, потёрла... Он был со всеми своими тараканами в голове, с неустроенностью по жизни. В коллективе не уживался, был очень талантлив, жил как бы в ином мире, имел другие взгляды. Нет, он не был надменным, спесивым... и всё-таки: он был особенным. Объясню на таком примере. В нашем театре поставили спектакль — «Взрослая дочь молодого человека». Откровенно говоря, не очень хороший... Я тогда только пришёл в театр, поэтому смотрел все постановки по несколько раз. Мне нравился литературный материал, но сам спектакль я не понимал.
Я не понимал чего-то главного. И вот... приходит человек со стороны, вводится за две недели в сложнейшее действие. Я пришёл, посмотрел и сразу всё понял. Даже тот смысл, который, возможно, не вкладывал и сам режиссёр. Понимаете, человек своей личностью изменил спектакль. Изменил его звучание — пьеса стала интереснее! Когда я увидел на сцене этого актёра, не мог понять — как так можно? Человек не играет, а именно живёт — очень подробно, очень точно, тонко, без лишних жестов. Для меня это было открытием.
Именно от него я стал узнавать про Есенина, Маяковского, Высоцкого. Это были не «жёлтые» факты жизни, а та правда, которая от нас скрывалась. Например, мы не знали, что стало с Высоцким. Не подозревали, что происходило с Ахматовой, Цветаевой. И вдруг — раз! Пришла глыба с каким-то новым миром. Мы просто сидели и, открыв рот, слушали. Может быть, где-то каким-то дуновением информация и доходила. Но, вы понимаете, одно дело где-то там, что-то слышать, и другое — общаться с человеком, который непосредственно в этом варился.
Вторая встреча, которая сформировала меня как личность и как актёра, произошла с покойной Аллой Павловной Борисовой, актрисой, а потом и директором Могилёвского драмтеатра. Правда, оговорюсь, в большей степени она повлияла на меня, когда была актрисой. Что о ней можно сказать? Человек с хорошей Ленинградской актёрской школой! Именно она приучила меня к современной драматургии, к которой бы я сам никогда не пришёл. С её подачи я бегал по букинистическим магазинам, доставал книги.
Эти личности сформировали и мой вкус, и моё отношение к искусству. Хочу вспомнить и моего педагога Александра Бутакова. Не могу, правда, назвать его мастером, но что-то ценное он в меня всё-таки вложил. Бутаковцев на Беларуси много. Они отличаются работоспособностью и честным отношением к профессии.
Пусть простят меня те, кого я не назвал.

— Есть мнение, что творческие люди всегда делают именно то, чего им не хватает по жизни. Чего не хватает Вам в белорусском и, в частности, в Могилёвском театре? Если брать режиссёрские работы, на чём Вы делаете акцент?

— Я стараюсь говорить о человеке. Что может зацепить зал? Что-то узнаваемое... Конечно, не такое, как в сериале... А такое, что, пусть и не сразу, но откликнется в душе. Может, покажется хвастовством, но для меня пример такой «узнаваемости» — чрезвычайно сложный спектакль по Э.Радзинскому «Она в отсутствии любви и смерти».
У меня есть письма, отзывы людей, которые посмотрели постановку и сказали: «Этот спектакль перевернул мою жизнь! О чём ещё можно мечтать?» Я не о том, что режиссёр именно так и должен воздействовать на зрителя. Но, как говорил кто-то из великих, «если удастся задеть хотя бы одного человека, если что-то в его душе перевернётся, то работа проделана не зря!»
Функция театра, по моему мнению, — вовсе не исправление. Да, театр может обозначить проблему, но решить её человек должен сам! Нужно, чтобы зритель как-то соотнёс поднятую проблему с собой, со своей ситуацией. Так необходимо повернуть пьесу, чтобы внутри что-то сомкнулось, чтобы человек посмотрел на свою собственную жизнь совершенно другими глазами и понял: что-то надо менять.
Нечто подобное произошло на обсуждении спектакля по Радзинскому. Женщина лет 30 встаёт и говорит: «После увиденного я сама для себя ответила на многие вопросы». Дело в том, что в пьесе был спор на тему, есть ли любовь? Одна позиция: причём здесь любовь? Есть мужчина, который доставляет физические удовольствия, есть любимая работа и всё! Вторая — любовь всё-таки есть. Женщина выбрала своё решение этой дилеммы.
Сегодня нас просят развлекать. Потому, что ради развлечения в театр идут люди и приносят деньги. Но, опять же, моё мнение, такой путь — деградация не могилёвского конкретно, а театра вообще. Театр развлечений придёт в тупик. Мы никогда не переиграем ТНТ, не переиграем «Аншлаг» и ещё кучу всяких программ. У театра совсем другая функция. И то, что сегодня её предпочитают не замечать, — самое обидное. В чём тогда смысл профессии? Здесь один выход — либо её менять, а менять, наверное, уже поздно, либо относиться к ней честно! Я выбираю второе, хотя и по поводу первого тоже не зарекаюсь. Свою профессию я люблю. Нет, я не разочаровался в ней...

— Были ли переломные моменты в вашей профессиональной, актёрской жизни? Например, если брать материальную сторону...

— А я уходил два раза из театра. Один раз на год, а второй раз на два года — в другой театр, но потом опять возвращался в могилёвский. Второй раз мы вернулись, когда директором стала Алла Павловна Борисова, ныне покойная. Зная её взгляды на искусство, на то, каким должен быть театр, мы на это, так сказать, «клюнули».

— Многие считают вас знаковым режиссёром, по крайней мере, для нашего театра. Что уже удалось сделать, и что по каким-то причинам не удалось?

— Конечно, хотелось сделать многое. Другой вопрос — силёнок не рассчитал! Трудно быть главрежем в театре, в котором 20 лет был актёром. Понимаете, я варился в одном котле с другими актёрами. И вдруг стал режиссёром. Сразу возникли вопросы этические, моральные. Чтобы успешно их решать, нужно иметь другой характер. Прежде всего, нужно быть жёстким! Всегда приходится переступать через что-то... Поймите, — «переступать» не через человека, а через ситуацию! Да, режиссёр — это жестокая профессия!
Если строишь театр, нужно быть жёстким. Нужно делать что-то непопулярное, и в первую очередь, по отношению к актёрской братии. Меня как-то спросил режиссёр Челябинского театра: «Почему я в режиссуре»? Я ответил: «Надоели бестолковые режиссёры, решил попробовать сам...». Он спросил: «Ты сам актёр?»
Я: «Да актёр!»
Он: «И главный режиссёр?»
Я: «Да!»
Он (вздохнув): «О, я не завидую! Многие не смогли, и ты не сможешь».
То есть, чтобы стать режиссёром, надо пройти через человеческий фактор. Просто, иногда надо сказать: «Спасибо! Я вижу другой театр!» Но тут палка о двух концах: «А кто я такой, чтобы отправлять "ненужного" человека в другой театр?»
Сейчас, конечно, очень нивелировали профессию режиссёра. Раньше он идёт по коридору и, даже не останавливаясь, актрисе: «Через 10 дней 15 кг. должны быть сброшены». И всё — пошёл! Никаких вопросов. Актриса все 10 дней лишними кило и занимается... Это сейчас начинают спрашивать: «А зачем мне это?» Или ответят: «Как хочу, так и живу!»
Мол, «отвалите» товарищ! А, например, Валерий Анисенко (руководитель театра Белорусской драматургии) выгоняет актёра за малейшую провинность. Он говорит: «Какой я театр вижу, таким он и будет!» Анисенко не смотрит на звания, на заслуги... Разговор короткий! А я так не могу!

— Но ваши режиссёрские работы всё равно выходят?

— На данный момент последняя моя работа — детская сказка, которая в театре отыгралась более 40 раз. Конечно, режиссёрские задумки есть, но, опять же... задумки непопулярные. Ну, поставлю, и что дальше? Мне жаль своих спектаклей. Сегодня только один из них идёт - «Эти свободные бабочки». Такая, знаете ли, хорошая попса. А всё остальное сгинуло — Харвуд, Мрожек, Вилквист. Все серьёзные спектакли живут недолго — и это для меня, как для режиссёра, очень обидно. Я бы хотел, чтобы мои детища не исчезали так быстро.
Был бы провал, я бы сказал: «Ну, не удалось! Ну, извините, не получилось! Снимайте с репертуара!» Но я не могу сказать, что это были провалы! Конечно, можно было к спектаклям придираться и придираться... с точки зрения режиссёра. Но эти спектакли хорошие, качественные. Правда, то, о чём они говорят, сегодня публике не интересно. Сейчас — положи готовую конфету, ещё её и рассоси. Не хочется обижать зрителей, но, как ни странно, это так!

— Я помню ваш спектакль «Ночь Гельвера». Многие выходили с него в состоянии шока. Я, например, когда первый раз увидела, плакала, а потом долго не могла успокоиться.

— То, о чём вы говорите, я испытал по прочтению Вылквиста. После сдачи спектакля худсовету многие сказали: «Ну, чернуха!» А я, когда впервые прочитал материал, испытал культурологический шок. Книгу «проглотил» в поезде. Езды часа 4 было. Справился за час. Три оставшихся думал, анализировал. Помню, что от «Гельвера» у меня кожа покрывалась пупырышками. Представляете?
Сегодня мне именно таких пьес и не хватает — не страшных, не шокирующих, а таких, как в «Гельвере», — когда через отношение двух людей отражается история целой эпохи.

— На последнем «М.@rt.контакте» много говорили про современную белорусскую драматургию, про национальный белорусский театр. Почему сегодня не популяризируют белорусское? Это первый вопрос, и второй: собираетесь ли Вы ставить отечественную драматургию?

— Вы знаете, у меня на диске собрано четыре с половиной тысячи пьес. Там очень много конкурсных белорусских работ. Конечно, нужно время, чтобы их просмотреть! Но, когда начинаются произведения словам: «обшарпанная квартира, оборванные обои, блевотина на полу, и кто-то в ней копошится», я сразу закрываю пьесу! «Нет (говорю), спасибо!
А на диске добрая половина таких! Я всё понимаю — такова наша жизнь, но суицидальность выносить на сцену не хочу. Боюсь, что у кого-то из неокрепших умов родится мысль принять самоубийство как выход, как избавление. Если такое случится, моя судьба перекроется, а я этого не хочу!
Хотя, да! Блевотина и кто-то в ней (простите) — тоже тема, каким-то образом поднятая и каким-то образом описанная, но я этого не хочу! Я, конечно, могу вывернуть содержание наизнанку, повернуть всё по-другому. Но сколько можно брать средний текст и что-то с ним пытаться сделать?
Я не могу сказать, что пьес нет, они просто до нас не доходят. В Минске есть центр, который отслеживает, вычитывает и предлагать театрам репертуар. В конце концов, не я должен бегать за авторами!
А так, знаю, что-то существует. В театре Белорусской драматургии, что-то пробуется, но до нас не доходит. «Что-то» было более-менее, но откровения не было! Ковалёва, например, мы ставим, и, даст Бог, новогодний спектакль будет белорусским.
Раньше, когда был актёром, не понимал: как это, нет пьес? Их тысячи! Десятки тысяч! Но одну единственную, свою, которая бы по-настоящему тронула за сердце, очень трудно найти! Тем более, ищешь с таким прицелом, чтобы постановка хоть как-то прошла!

— Есть желание поставить актуальную классику?

— Есть, но страшно. Классику ставить страшно! Хотя, может быть, я и остановлюсь на ней. Это всё-таки материал, проверенный временем. Правда, не хочется повторяться. И ещё — не хочу скучного спектакля «от себя». Если внутри «созреет», если пойму, что смогу поставить серьёзно, тогда «да»! Тогда, может, и возьмусь. Ну, а ставить из-за того, что это классика, а потом на спектаклях мухи будут дохнуть. Извините... Я этого насмотрелся — особенно в провинциальных театрах.

— Владимир Алексеевич, расскажите о спектакле «Вовка-морковка». Я знаю, он готовится к вашему бенефису... Что это за материал?

— Это две бенефисные вещи. Первый акт — Николай Коляда, второй — Чехов. Пьеса об актёре, которого забыли в театре. Об актёре такого плана, каким был Аросьев: не нужен, потому что другой, не нужен, потому что талантлив, потому что диплом такой же, как и у Табакова с Евстигнеевым.
Актёр ездит по районным театрам. Поменял их 16. Уже! Он ждёт чуда, ждёт, что ему дадут хорошую пьесу, хорошего режиссёра, что он выложится по полной программе.
По Коляде, за время странствий герой пьесы деградирует, но мы этот нюанс убрали и расставили другие акценты. История такая: талантливый человек в театре не нужен, потому что его не понимают, как не понимали в своё время Смоктуновского. У него другой взгляд на жизнь, на профессию, на всё то, что его окружает. Он со странностями, а странности у нас, как известно, не приветствуются.
Спектакль, наверно, о сегодняшней ситуации, о нереализованности желаний в театре. Разочарованный актёр говорит: «Я построю свой театр. Он будет лучше, духовнее!»

— А есть ли в этом спектакле провокация — для зрителя и для самого актёра?

— Там много всего, и я не знаю, как именно отреагирует зритель. Другое дело, чтобы всё это было честно исполнено...

— Я знаю, что этому спектаклю будет сопутствовать ещё и ваша фотовыставка...

— Меня все тянут в фотохудожники. Я что-то увижу, мне это понравится... Василий Титов (руководитель народного фотоклуба «Радуга») говорит: «Это, мол, лишнее, здесь провода не нужны и т.п.». А я сам себе думаю: «Я и фотографировал ради этих проводов».
Это мой взгляд на фотографию, и я пытаюсь его отстоять. Хотя, понимаю, что профессионал увидит много огрехов. Давным-давно я стал писать картины. Так сказать, на меня нашло... Любой художник, глядя на них, улыбнётся и пройдёт мимо... Но это было моё «высказывание», мой взгляд на мир; то же и с фотографией... Поэтому выставка и называется иронично: «Шедеврики».
Интересно, как их оценит зритель. Откровений там нет: «Что вижу, то пою». На большее я не претендую! Я даже названий не придумал к фотографиям. Зачем кому-то навязывать определённый смысл? Ведь человек либо видит его, либо нет! Или его это впечатляет, или не впечатляет! Можно, например, назвать фотографию «Заря наступает», а человеку покажется закат и т.п.

— Над чем вы будете работать после этого спектакля?

— Хочу сделать что-нибудь молодёжное. Театру этого очень не хватает. К тому же, хочется найти что-то острое, злободневное, даже шокирующее — как на «М.@rt.контакте». Например, как «Не танцы»... Спектакль — высказывание! Мощное настолько, что всех пробило — стариков, молодых людей. Вот этого хочется!

Оригинал статьи