Вот и случилось! И если на прошлом форуме со спектакля по МакДонаху ушла половина зала, а оставшиеся дружно восхищались спектаклем, то в этот раз окончания постановки не дождалось многоуважаемое жюри. А в это время зрители все также поддерживали отчаянного режиссера. Поэтому попробуем у него узнать: «Закончился ли театр?»
– Спектакль в прямом смысле слова потрясающий. Как у вас получилось сделать такое?
– Я сам не представлял, пока не сделал. Вообще премьера «Кафе «Поглощение» была 6 февраля 2009 года, она вышла совершенно другая. Меня тянет к зрителю, хоть убейте, тянет. И я не понимаю, почему я должен сражаться с кино по законам кино… Если я могу подойти к человеку, любая его реакция – обращаешь на это внимание.
И мы начали искать, начали пробовать: множество театральных штук не смотрится, построение психологического характера, то есть психология персонажей, не смотрится. Теряется. Уходит свет, уходит музыка. Здесь ведь не так, как в театре, когда внимание зрителя направлено в одну сторону, поэтому разрабатывают эти законы перформанса. А так как мне их никто не преподавал, приходилось учиться.
И первый спектакль был не то что неудачный, все равно это эксперимент, а он неудачен в любом случае, особенно кардинальный. Мне кажется, это очень смелый эксперимент. И вот, назло врагам, на радость маме… Просто получилась такая вещь, что первое «Кафе» было не доделано. И не то, чтобы я сидел год и думал, там были уже и другие проекты, но оно сидело во мне, потому что идея мне безумно нравится. Спектакль этот мне нравится – спектакль, перформанс, действие, шоу, как угодно, я не обижусь, как это назовут. Я решил все-таки восстановить, доделать, дотянуть, подвязать.
И мне понравилась безумно премьера: она была у нас 16 марта, то есть несколько дней назад. Я понимаю, что здесь есть какие-то «дыры», «провисы», которые мне безумно нравятся. Это на сцене должно быть все отстроено. И то же самое, когда ко мне подходили критики, еще в Минске, и говорили мне замечания, я все выслушал и отмел 99,9 процентов… Потому что «нам неудобно смотреть», «нам неудобно это…» – дома удобно перед телевизором! Они мне начали называть ошибки по театральным меркам, по сценическим … А здесь нет сцены, здесь другие законы, здесь, действительно, пришлось очень много «переворачивать».
– То есть это не театр получается или просто это не меряется театральными мерками?
– Когда вышло первое «Кафе «Поглощение», было написано: «Кафе «Поглощение» – с театром покончено! Но все равно понимаешь, что здесь присутствует очень много театральных штук – и эта пафосная фраза больше не пишется. Здесь все равно есть театральные какие-то законы…
– Но вы ведь не ставили этот спектакль, например, на малой сцене театра, а все-таки – в клубе?
– Просто во всех своих спектаклях я пытаюсь «вырваться». Почти во всех спектаклях есть выход актера со сцены. И это смотрится немножко искусственно, потому что там есть их «среда обитания», а здесь – совершенно безатмосферное месиво людей. А так как в Беларуси нет альтернативных площадок, где можно зрителя посадить так, зрителя посадить сяк, свет направить оттуда, оттуда… Нет этого. Есть зритель, есть сцена. И поэтому пришел этот проект в голову, чтобы быть ближе к зрителю. Просто многие подумали, что это ночной клуб, что это про клабберов. Почему? Это просто яркая форма. Где эти девушки, эти персонажи, могли встретиться? И у меня получилось, что они встретились на дискотеке, для меня показалась эта идея самой удачной.
И мы показываемся в ночных клубах еще и потому, что я не люблю декорации: зачем делать антураж? «А так в ночном клубе бы не сделали», «а этого в ночном клубе не было бы»… У меня идеальнейшие декорации!
Сложность в том, что, например, здесь не очень удобная площадка, слишком много людей, галимые столбы мешают… Я когда приехал сюда смотреть за пять дней до показа площадку, я сел посреди танцпола и чуть не начал плакать: я не знал, как мы покажемся. Но все равно этот спектакль нельзя показывать на сцене: он делался для ночного клуба, мне нравится атнураж ночного клуба именно для этого перформанса.
– Вы сценарий сами писали?
– Да. Сначала я простраивал полностью все, что происходит в «Кафе «Поглощении»: куда, что, откуда… кто сходит с ума, кто раздирает себе лицо… Потом потребовались монологи. И я целый месяц сидел в интернете и рыл материалы, я прочел все женские сайты, я прочел, как удовлетворить мужчину сорок раз (я уже это знаю, только, жалко, не пригодится). И потом, есть Александр Казело, он сегодня был в спектакле как бы «ведущий», это будущее белорусской драматургии… И я ему отдал весь этот материал – он написал все, кроме «Я ненавижу детей», «Морщин», и монолога третьей девочки, которая покончила жизнь самоубийством, суицидницы. А вообще это все – реальные записки реальных людей.
Текст чайлд-фришницы, например… Это новое направление, оно пришло с Европы, в Беларуси даже слова пока названия и не знают, но уже есть люди, которые к нему принадлежат. Child free – свободный от детей, люди на любых основаниях пытаются не иметь детей, стараются друг друга поддерживать. И их число растет, то есть если раньше общество могло на них надавить, то сейчас они объединяются, обретают силу – и скоро детей вообще рожать не будут. И даже есть белорусский сайт чайлд-фришников, почему мне и захотелось «вывести» это.
– Но девушка ведь потом ходит «с ребеночком» на руках…
– Все равно материнский инстинкт! И мне кажется, в человеке сидит животное. Почему я занимаюсь, например, пластикой, пластическим театром. Это ближе к животности, это уже не наиграешь. Словом человек научился пользоваться, телом еще нет. А тело более психологическая вещь. Например, я по пластике очень многое могу определить в человеке. Но пластика никогда не конкретная: то есть стул – это стул, ты представляешь себе стул – 10-15 видов… А если человек будет пытаться изобразить из себя стул, не говоря: вы будете думать -- унитаз, кресло, диван, ему плохо… И образы начинают разрастаться. Я не люблю заставлять зрителя думать о чем-то: делайте так либо вот так. Я очень много убрал именно таких прямых, лобовых вещей отсюда, чтобы осталось вот это поле «а для чего», «а зачем». Ради того, чтобы только вызвать мысль. Даже если мысль окажется: «Это полная х..ня, что вы сделали». Но была же мысль. Сейчас вырастает новое поколение, которое непонятно кто: воспитанное на всех этих советских фильмах, не наших фильмах, они хорошие, но это кино наших мам и бабушек. А нашей культуры нет. На нас постоянно наезжают, что мы отвратительны, мы ужасны, а сами они тоже трахались… Мне главное, чтобы зритель начал думать, даже если он скажет, что для него увиденное – херня. Чтобы начал соображать. Ведь спектакль, в основном, против масс-медии, которая травит мозги. Человек должен выбирать и должен соображать. И зритель должен доверять именно себе, не нуждаться в информации типа «а про что этот спектакль», «критику нужно почитать». А просто думать.
– Вы делаете новый театр для нового поколения?
– Я не назвал бы это «новым театром», это просто эксперимент, как в физике, химии, из этого может ничего не получиться. Но у меня есть такая надежда: кто-то из молодых режиссеров это увидит и будет немножко смелее…
– А актеры у вас из одного театра?
– Нет, там актеры из Купаловского театра, из русского театра, из ТЮЗа, есть телеведущая, есть режиссер один. Это такая сборная солянка. Просто я работал хореографом во многих театрах Минска, завел много друзей в числе тех, с которыми работал. И меня удивило то, что ни одна девушка не отказалась от роли. Конечно, когда рассказывается про простаты, про минеты – это сложно белорусскому актеру. То есть сложности были… но я ведь не вывел, что это все – современные герои. И «давайте будем жрать ЛСД, бухать, курить, травить себя диетами»… Но ведь это не высосанные из пальца проблемы!
Фото Евгении Алефиренко
Хочешь поделиться своими впечатлениями от форума M@rt.kontakt-2010? Жми!
Евгений Корняг: «Хочу быть ближе к зрителю!» (Беседовала Алёна Сухан, Ежедневный молодежный Вестник M@rt.kontakta)
